1973
  ШЕСТИГРАННИК
дальше
Краткий курс Шестигранника
страница 6
1 - 2 - 3 - 4 - 5
7 - 8 - 9

За все наши годы было много прикольных, как сейчас говорят, интересных, неожиданных и, даже казусных моментов. Один только маленький, но уже всем известный, эпизод с Сашиным тромбоном – уже большой повод для ржачки! А по началу нам было не до смеха! Когда к нам в репетиционную комнату вернулся с «индивидуальных» занятий Панов, весь красный, с неестественно вздутой, словно опухшей шеей, с явным головокружением, на подкашивающихся ножках…, нам было не до шуток! В то время Жураковский решил играть джаз! Группа Полет играет джаз. Ташкент, клуб ГАОн, по-моему, во всех отношениях был «всеядный», в том числе и в музыке, с одинаковым азартом исполнял попсу и джаз, народные и кабацкие наигрыши. Решив и нас приобщить к джазу, к чему я, например, отнесся с восторгом, он поручил Саше партию тромбона! Панов, наверное, впервые взявший в руки духовой инструмент, в разучиваемой нами пьесе, должен был на протяжении 8-ми тактов держать довольно низкую ноту. Кто имеет «духовой» опыт, знают, что для низких нот нужно много воздуха. Мне с опытом школьного духового оркестра, где мы по началу играли и на больших «тубах» и на тромбонах, так же было известно: чтоб компенсировать нехватку выдуваемого из легких воздуха, не нужно громко дуть, звук должен быть тихим, главное попасть в ноту. Всего этого Саша, разумеется, не знал и дул в «железку» изо всех сил! Чтоб он смог разучить свою партию (из одной, но очень важной ноты) не мешая нам репетировать свое, Боря послал его «дуть» в клубный зал. Сквозь Фимины барабанные удары, Володины басовые «буммы» и мои гитарные аккорды, сквозь закрытые двери зала и нашей репетиционной комнаты мы слышали Сашины тромбонные вопли! Видимо, ему понравился процесс извлечения звуков и он увлекся. Его великолепные «лигато» с изменяющимся тоном звука типа «иии-ууу-ыы», напоминали нам битву мамонтов. Он увлекся, «надышался» и «поплыл» - закружилась голова! Он поспешил вернуться к нам, пошатываясь, весь от натуги багровый, закатывая глазки и чуть не теряя сознания. Только потом, когда Саша присел, отдохнул и пришел в себя, мы начали хохотать, и первым был Боря! Это был первый и единственный факт приобщения Саши к джазу, который мы так и не слабали. А все остальное, ну, естественно, кроме классики, мы исполняли с удовольствием, даже народные мелодии. Удивительно, казалось бы, прожженные битломаны, бредившие западными хитами, мы в своем репертуаре имели немало народных песен! На институтских вечерах мы с успехом исполняли поппури их узбекских народных мотивов (Андижанская полька и пр.) в битовой обработке Жураковского с моим гитарным соло. Помню наши с Сашей творческие споры на репетициях по поводу «Уж я золото хороню…», «То не ветер ветку клонит…». Эти истинно народные мотивы обрабатывались нами в Гриша - солист Шестигранникасовременных ритмах и звучали очень модно! Хит «Живет моя отрада…» в исполнении Гриши, еще одного институтского солиста, вообще был исполнен в стиле «Oblady-oblada»! Гармонический строй песни начинался с субдоминанты, в тональности этой субдоминанты мы вынуждены были исполнять «облади-обладайское» вступление к песне, после которого Гриша никак не мог попасть в тонику и постоянно сбивался с тональности. Он просил изменить вступление, но мы настаивали на своем, т.к. было довольно оригинально начинать битловскую песню и переходить на народную. Были у нас и патриотические песни, и даже «Ориозо матери»! С песней о Москве «Дорогая моя столица» мы с Сашей связывали надежды на последнем институтском конкурсе, как оказалось, безуспешно, а «Ориозо матери» мы репетировали в клубе. Ее исполняла голосистая девица, чуть ли не консерваторская дама, откуда-то взявшаяся у нас в клубе. Похоже, она только одну эту песню и знала, потому что ничего другого мы с ней не играли.

Медленная, тягучая мелодия, почти речитатив, очень неохотно совмещалась с нашим ритмическим трио – гитары и ударник. Боря был в затруднении,
с одной стороны, это был патриотически очень выигрышный номер, с другой, ориозо не поддавалась современной обработке. Мы долго репетировали, но на концертах девица пела соло. Были и советские развлекательные шлягеры, вспомните: «Четыре неразлучных таракана и сверчок». Вокруг клуба «кормилось» достаточно много всякого рода «музыкантов», они появлялись на какое-то время, Борис-консерваторец, солист группы Полетпотом исчезали, сменяясь другими. Одним из таких был еще один Боря (кажется, его тоже звали Боря), статный, солидный мужик с пышной и ухоженной шевелюрой, он был у нас солистом певцом. Казалось, одним своим видом он подчеркивал свое глубокое отличие от Жураковского, мол, Жураковский – потрепанный лабух,  а я с консерваторским образованием!

В одном из их музыкальных споров, когда Жураковский попытался в каком-то месте его поправить, он выдал сакраментальную фразу: - Я одиннадцать лет на профессиональной сцене…, меня не нужно учить!» Эта фраза понравилась Фиме и он часто ее между нами в шутку использовал. В той песне о четырех тараканах были еще две интересные фразы: «полный качум» и «отливиком». В «сценарии»  песни, в том месте, где ее герой, отчаившись избавиться от надоедливых насекомых, взрывает весь свой дом, должна была наступить неопределенная пауза, когда все инструменты разом замолкают – по выражению Бори-певца «полный качум»! Этот «качум» сокращение от лабуховского «качумай» т.е. прекрати! Ну, а «полный качум» должен был означать «качумай» в квадрате.  Далее, после «полного качума» (тоже, понравившийся нам перл), мелодия должна было продолжаться без ритма, вернее, постепенно набирая его по желанию исполнителя, в данном случае – Бори-певца. Он, для объяснения нам этого момента, блеснул музыкальным термином «at libitum», т.е свободно, по желанию, мы же, не расслышав латынь, восприняли это по русски - «отливиком», в моем понимании это означало – медленно, ну как морской отлив! Долгое время этот «отливик» мы воспринимали как личное изобретение Бори-певца, пока где-то в нотах я не наткнулся на латинскую «транскрипцию» этого термина.

Клюхин Владимир   Панов Александр
Донской Дмитрий    Златин Ефим
Смагин Сергей         Жураковский Борис